Перейти на главную страницу





главная страница | наши сотрудники | фотобанк | контакт
 



  Цели и задачи Центра  
  Текущий комментарий  
  Тема  
  Автор дня  
  Социология и политика  

  Аналитика  
  Социологические исследования  
  Публикации и интервью  
  Новости  


«Великая корейская стена» - спецпроект


31.05.13
[Голос Столицы.FM]

Международный обозреватель радиостанции «Голос Столицы» Алексей Бобровников и его гости попытались заглянуть за кулисы происходящего на Корейском полуострове, в первую очередь - в самой закрытой его части.

Самое закрытое общество современности - и одна из самых динамичных экономик Азии. Корейский полуостров становится темой для топ-новостей чаще всего в дни «ядерных обострений» у отпрыска семьи Кимов, или в связи с юридическими баталиями американской Apple и южнокорейской Samsung.

Парадоксы двух Корей в эфире радиостанции «Голос Столицы» обсуждали директор Центра исследования проблем гражданского общества Виталий Кулик и эксперт Киевского центра политических исследований и конфликтологии Антон Финько.

Алексей Бобровников: Мы много читаем и слышим о Ким Чен Ыне - третьем из династии Кимов. Все знают, что он очень большой модник. Он грозит Вашингтону и Сеулу ядерными ракетами, о боеготовности которых ходят бесконечные споры. И одновременно страна строит гольф-клубы, лыжные курорты, рассчитывая на приток туристов. Такая вот ядерная экзотика. Плюс Северная Корея – это страна, на территории которой вы можете быть свободны от вмешательства в вашу жизнь интернета. Она остается, безусловно, самым закрытыми обществом современного мира. Однако, несмотря на всю одиозность Кима и его команды, страна постепенно начинает открываться. И сейчас у нас в гостях два человека, не так давно вернувшихся из-за железного занавеса. Скажите, было ли ощущение дежавю?

Виталий Кулик: Когда приезжаешь туда, такое ощущение, что 1953 год остановился, но это только на первый взгляд. Я в Северной Корее был четыре раза, и каждый год во время посещения вижу, как меняется страна, появляется много нового. Меняются подходы элиты к тому, как развивать свою страну, меняется риторика. И говорить, что это застывший режим и застывшее общество, я бы не стал.

Алексей Бобровников: Какие ваши ощущения, Антон?

Антон Финько: Я вспоминаю слова генерала Пак Чон Хи, когда он начинал реформы, которые привели нас в эру Samsung и LG, он сказал о своих северных соседях следующее: «Мы сделаем то же самое без промедления и не хуже их». На тот момент начала экономических реформ в Южной Корее, общество Северной Кореи было более экономически модернизированным. Модернизировалось оно в рамках советской модели, привитой в условиях конфуцианского общества. И я хочу сказать, что социальное развитие – это феномен чрезвычайно сложный. И важно учитывать, что Северная Корея длительное время по темпам роста значительно опережала Юг Кореи, воспринимавшийся как страна «соломенных крыш». Затем был очень заметный рывок Южной Кореи, при этом официальная доктрина Северной Кореи именуется доктриной Чучхе, а у Южной Кореи именовалась Чучхесон. И та, и другая доктрины делали основной акцент на самостоятельном экономическом развитии. И когда мы говорим об этих двух странах, ничто не стоит использования лишь одной черной или одной белой краски. При этом, находитесь вы в Пхеньяне или в Сеуле, всегда глубокое уважение вызывают ментальные качества корейского народа, его колоссальное трудолюбие и сообразительность. И в тоже время, наблюдая за южнокорейским технологическим рывком, я всегда думаю, что украинцы, россияне, белорусы, казахи обладают не худшими ментальными технологическими качествами.

Алексей Бобровников: Виталий, насколько я знаю, вы активно изучаете древние культы и верования, например, друидские - это правда?

Виталий Кулик: Не совсем. Меня интересуют те культы, которые связаны с первоистоками. То есть первичное религиозное верование и та магия, которая используется сейчас в политических технологиях. То есть, если говорить о Корее, то она просто пресыщена первичными религиозными верованиями, которые проходят через всю ее историю и политический менталитет, и менталитет самих корейцев. Например, история о возникновении корейской нации, о Тангуне. Многие сакральные места для Северной и Южной Кореи являются общими. Например, в кабинете министра образования Южной Кореи висит известная картина с изображением горы Пэктусан. Именно там по легенде родился Тангун, основатель корейской нации. И там, по легенде, родился товарищ Ким Чен Ир, в лагере партизан, в семье Ким Ир Сена. То есть это знаковое место для обеих Корей. И если говорить о менталитете и о специфике политических отношений, то и на Юге и на Севере слишком много подобного, которое проистекает из мифологии, из ментальных основ их общества.

Алексей Бобровников: Вот на это и хотелось бы обратить внимание. Потому что масса вещей говорится о шестисторонних переговорах, о риторике нового Кима, об их отношениях с Китаем. Это все заезженные темы, а хочется заглянуть в психологию. Вот, например, еще один из современных культов, о котором я знаю мало, и мне было бы интересно знать ваше мнение. То, что называется, если не ошибаюсь, Чхондогё. Одно из религиозных верований, присущих обеим Кореям. Получается, что мы видим не просто такое постсоветское общество, не наследие сталинской эпохи, а видим, как это все произрастало на основе вот этих древних верований. В чем отличие? Или в чем сходство менталитета хомо советикус и современного северного корейца?

Виталий Кулик: Во-первых, нужно понимать специфику самой истории Кореи. Корея - и Северная и Южная - возникли как постколониальные государства. С 1910 года по 1945 год Корея была оккупирована Японией. До этого была большая история взаимоотношений с Китаем, влияния китайской культуры, языка. В 19-м веке та часть, которая сейчас называется интеллигенцией, разочаровалась в культах, в том числе и в конфуцианском, и в буддийском, и особенно была недовольна деятельностью христианских миссионеров. Она начала создавать такую синтетическую идеологию, которая потом переросла в религиозный культ Чхондогё. Там были ростки традиционного для Кореи шаманизма, который основывается на мифах корейского народа. В Южной Корее 30% христиане, 30% - буддисты. В Северной Корее говорить о религиозности не принято, но они сами говорят о том, что определенный культ имеет влияние на сельскую местность, а Чхондогё имеет даже свою политическую партию, представленную в парламенте Северной Кореи. Хотя все они признают ведущую роль Трудовой партии Кореи. Однако есть места отправления культа, и этот культ всячески поддерживается Пхеньяном.

Алексей Бобровников: Расскажите об этом культе, это самое интересное.

Виталий Кулик: Во-первых, когда мы говорим о Чхондогё, то, это поклонение Тангуну как основателю корейского народа, во-вторых, это духи предков. Главная особенность корейцев – это отношение со своими покойниками, отношение с духами усопших.

Антон Финько: Конфуцианская академия ежегодно выпускает специальные сборники, которые указывают, как правильно должен быть захоронен ваш предок.

Виталий Кулик: То есть, это часть повседневной жизни: человек встает, совершает определенные культовые действия. На протяжении дня он должен совершить еще какие-то культовые действия.

Алексей Бобровников: То есть тело Ким Ир Сена, лежащее в мавзолее – это не единственный покойник, которому поклоняются северные корейцы?

Антон Финько: С точки зрения законов геомантии, по мнению многих южан, это захоронение отвечало всем наивысшим стандартам.

Виталий Кулик: Если говорить о самом мавзолее, то это больше политически знаковое место, чем религиозный культ.

Алексей Бобровников: Помимо известной всем картинки мавзолея, напоминающей многим из нас Красную площадь, мы говорим о том, что существуют культы куда более древние и куда более привычные для этого общества – культы предков. Мне интересно, были ли вы когда-нибудь свидетелями отправления, служения какого угодно культа, кроме культа кого-нибудь из семьи Кимов?

Виталий Кулик: Я видел культовые мероприятия в отношении Тангуна в одном из храмов в Южной Корее. Это напоминает конфуцианский храм, традиционный для Китая. Что-то очень похожее, но в то же время и сам ритуал, и мифология, связанная с этими ритуальными действиями, она отличается от конфуцианства. Если для китайца поклонение предкам – это определённые надписи, благовония и определённый ритуал зачитывания молитвы, то для корейцев - это определённый праздник, некое шоу, которое должно сопровождаться при участии не одного или двух человек, а группы. Обычно это семейные кланы, которые вспоминают всех своих родственников, которые умерли на протяжении последнего периода. Это ритуал поминания предка, это поминание Тангуна, это благодарность Тангуну, в общем, достаточно длинный церемониал.

Алексей Бобровников: В чём-то напоминает японский синтоизм. А в Северной Корее сохранились хоть где-то подобные ритуалы или всё было заменено государственной идеологией?

Виталий Кулик: Мы видели буддистских монахов и посещали несколько буддистских монастырей в Северной Корее. Некоторым из наших коллег казалось, что под рясой есть погоны, или на рясе есть значки с Ким Ир Сеном, но это не так. Хотя, скажем, православные священники, корейцы, которые служат в православном храме в Пхеньяне – они получают согласование ЦК Трудовой партии Кореи, но высвечены они патриархом Московского патриархата в Москве, и обучались в духовной академии, в духовной семинарии тоже в Москве. Православие недавно появилось в Северной Корее, хотя оно имеет долгую историю, ещё со времён русско-японской войны. Но восстановление храма произошло буквально в начале 2000-х годов, после первого визита Путина в Пхеньян. У них 300 верующих, которые посещают храм, в основном это русские или русскоговорящие граждане, которые живут на территории Северной Кореи: дипломаты, журналисты. Но есть и корейцы, которые также приняли православие.

Алексей Бобровников: Но рядовой кореец не может ведь начать молиться Иисусу вместо Кима?

Виталий Кулик: Хотел бы отметить, что до 40-50-х годов в процентном соотношении 25% корейцев были именно протестантами, даже отец товарища Ким Ир Сена был христианским протестантским миссионером, а сам Ким Ир Сен воспитывался, в том числе, в духе протестантизма. Поэтому отношение к христианству достаточно понятно, для многих сохранилась историческая память. Сразу отмечу, что в отличие от южных корейцев, северные корейцы нерелигиозны в быту. В Южной Корее тоже как бы есть кланы, которые полностью атеисты и отбрасывают религиозность, а есть люди, которые погружены в религию.

Алексей Бобровников: Вы так и не ответили на мой вопрос: обычный рядовой северный кореец не может просто так сменить религию с государственной чучхе на христианство, ведь это противоречит одно другому.

Виталий Кулик: Христианство вообще не одобряется в Северной Корее, в отношении буддизма и т.п. больших запретов нет, но и не разрешается миссионерская деятельность.

Антон Финько: Мне хотелось бы немножко иной аспект этой проблемы затронуть. Когда самолёт садится над Сеулом – вы видите город весь в красных светящихся крестах. Это лишний раз подчёркивает, насколько глубоко протестантизм пустил корни в южнокорейском обществе, значительная часть южных корейцев является протестантами, и кроме того, там сохраняется высокий удельный вес буддистов и католиков. При этом общество в своей культурной основе является именно конфуцианским, по мнению многих культурологов. Кем бы ни был кореец: сторонником чучхе, антикоммунистом-протестантом с Юга или же диссидентом-католиком – он остаётся конфуцианцем. При этом Виталий упомянул о культе Тангуна, культе основателя нации. Я же хотел напомнить о созвучии доктрины северокорейской чучхе и доктрины отца экономического южнокорейского чуда, генерала Пак Чон Хи («чучхесон»). В обоих случаях речь идёт об акценте на самостоятельном развитии. И при этом мы не должны забывать об одном важном аспекте - один из главных антикоммунистов ХХ столетия, генерал Пак Чон Хи до того, как он стал главный антикоммунистом и создателем корейского капиталистического чуда, был руководителем подпольной коммунистической организации в вооружённых силах. И это очень многое говорит о менталитете.

Корейцы являются националистами: что на севере, что на юге. Но этот национализм имеет принципиальные отличия от того национализма, к которому мы привыкли на постсоветском пространстве. Он не носит сентиментального этнографически-лингвистического характера, это национализм, как бы сказали в Германии, – «стального шлема». Это национализм, направленный на формирование мощной индустриальной экономики, и в этом состоял главный аспект политики генерала Пак Чон Хи, который решил, что несколько десятков крупных компаний, мощнейших диверсифицированных финансово-промышленных групп, должны стать локомотивами развития. И с этой точки зрения в Корее невозможны разговоры о некоем постиндустриальном обществе. Корея, Южная Корея – является обществом глубоко индустриальным. В отличие от европейцев, которые выносят свои производства за пределы страны, южные корейцы работают на своей земле, своими руками, производя своё богатство. Этот успех, на мой взгляд, связан со следующим обстоятельством. Когда происходил экономический рывок в Корее, генерал-автократ Пак Чон Хи занял позицию экономического дирижизма. Он комбинировал методы плана и методы рынка, это то, что противоречит нынешней неолиберальной экономике, когда полагают, что рынок решит все проблемы, а государство является тормозом развития.

Алексей Бобровников: То, что пытается делать Китай.

Антон Финько: В значительной степени да. Дело в том, что он применял коммунистическую плановую идеологию пятилеток с одной стороны, и с другой стороны - давал возможность для экономического развития в рамках рыночной модели. И эти два аспекта очень важно иметь в виду. Что это национализм индустриальный, национализм «стального шлема». Именно то, что у нас утрачено в результате мощнейшей деиндустриализации. Я уверяю вас, что Киевский радиозавод, ныне закрытый, мог производить не худшую продукцию, чем LG.

Алексей Бобровников: Вопрос к Виталию. Начав разговор, вы говорили о том, что каждый год, приезжая в Пхеньян, чувствуете, как меняется риторика лидеров и как меняется город. Журналисты ВВС, которые в разгар этого последнего ядерного кризиса пробрались в КНДР под эгидой исследовательской поездки лондонской школы экономики, подметили одну деталь. Хотелось бы понять, что это значит. Например, привычные нам портреты Энгельса и Ленина куда-то исчезли. Куда деваются вожди мирового пролетариата с улиц?

Виталий Кулик: Происходит модернизация самой идеологии. Буквально в 2009-ом году был пересмотр некоторых положений конституции КНДР. И сейчас речь идёт о строительстве социализма, он ещё не построен. Главной особенностью политического курса покойного Ким Чен Ира было строительство сильного космического государства до 2012-го года – к 100-летию дня рождения товарища Ким Ир Сена. Собственно, запуск спутника, подготовка к запуску ракет и ракетные программы – это была одна из составляющих этой политики. Но с новым руководителем, с товарищем Ким Чен Ыном происходят определённые изменения и в экономике, и в обществе, в том числе. Например, пересмотр некоторых положений политики «сунгун». «Сунгун» – это «всё лучшее – армии», приоритет армии над всем остальным. Если раньше руководителями, кураторами главных отраслей, главных предприятий страны являлись армейские офицеры, т.е. генералы, и под контролем армии находились все крупные промышленные объекты, то сейчас контроль над промышленностью снова перешёл к партийному аппарату и к хозяйственной элите. Это первое. Второе - используя кризис, который случился в последнее время в отношениях Севера и Юга, Ким Чен Ын смог фактически устранить главных оппонентов и фрондирующие группы внутри руководства страны. Сейчас он является признанным лидером, он показал, что во многом наследует опыт своего деда, он даже внешне больше похож на Ким Ир Сена, чем на Ким Чен Ира, и многие находят параллели в его отношениях с властью, с элитой, с военной элитой, с партхозной номенклатурой. Если говорить о стиле руководства, то действительно, он в некоторых вещах копирует своего деда.

Алексей Бобровников: То есть швейцарское образование всё-таки даёт свой отпечаток?

Виталий Кулик: Здесь суть не только в швейцарском образовании. Он может пригласить к себе известного баскетболиста или открыть горнолыжный курорт, речь не об этом. Речь идёт о том, что скажем, каждый взрослый кореец в Северной Корее хотя бы один-два раза видел живого Ким Ир Сена. Ким Ир Сен имел очень бурный график поездок, он посещал в день до трех-четырех мест, встречался с людьми, проводил руководство определёнными процессами на местах. Т.е. был эффект присутствия великого вождя в массах – он не был отделён. Отчуждение произошло во второй половине нахождения при власти Ким Чен Ира.

Антон Финько: Это по-научному называется «рутинизацией харизмы».

Виталий Кулик: И в этой рутинизации харизмы произошло отчуждение от масс, и даже сами корейцы говорили, что меньше видят вождей. Появился закрытый город в самом Пхеньяне, где живут партхозные номенклатурщики и элита высшего военного состава. И чтобы снова сделать спайку общества с руководством страны, Ким Чен Ын начал во многом наследовать своего деда в поездках, встречах, в широких мероприятиях, в выездах в глубокую провинцию. Он стал более открыт к значительным группам своих сограждан.

Алексей Бобровников: Приходилось ли вам когда-нибудь сопровождать его в подобной поездке или видеть реакцию населения при его появлении?

Виталий Кулик: Кажется, нам с Антоном приходилось видеть товарища Ким Чен Ына однажды. Во-первых, встретиться с вождём практически нереально, особенно для иностранца. Только избранные послы имеют возможность лично с ним встречаться, иностранные лидеры стран. Для экспертов, даже для друзей Северной Кореи, достаточно проблематично увидеть вождя. Его можно увидеть на день рождения товарища Ким Ир Сена – День Солнца, 15-го апреля на трибуне и быть недалеко от трибуны, но это большая честь. Но нам кажется, что мы видели товарища Ким Чен Ына, когда он ещё не был наследником Ким Чен Ира. В чём проблема перехода власти к Ким Чен Ыну? Если товарищ Ким Чен Ир, его отец, готовился к власти 20 лет (его фактически раскручивали, создавали образ, имидж, собственный политический стиль), то Ким Чен Ын вошёл во власть за два года. У него не было даже собственного образа. Узнаваемость была у тёти Ким Чен Ына, у брата, у отца – это само собой, у руководства парламента, руководства армии, а Ким Чен Ына само северокорейское общество мало знало. За два года он смог достичь определённого влияния, сейчас он неоспоримый лидер.

Алексей Бобровников: Для меня было огромным шоком наблюдать видео похорон его отца и реакцию на них людей. Это очень напоминало сталинские похороны, но было ещё более экзальтировано. Вы думаете, это была искренняя реакция?

Виталий Кулик: Во-первых, я видел, как это происходит в мавзолее. Когда идёшь с человеком, общаешься нормально, шутишь, подходишь к гробу – у человека начинается нервная истерика, человек падает на пол, он действительно плачет, потом поднимается и снова продолжает разговор с той точки, на которой он остановился. Такое параллельное сознание – это обычная, нормальная практика для корейцев, в том числе и южных.

Алексей Бобровников: Что ж, ноу комментс. И я передаю микрофон Павлу Ильяшенко, нашему экономическому обозревателю, которого терзает масса вопросов по поводу того, как эта страна может существовать.

Павел Ильяшенко: После прочтения некоторых авторов складывается впечатление, что северные корейцы – это три группы людей. Партийная номенклатура либо люди, которым живётся хорошо, потому что они получают ресурсы от государства. Вторая группа – это люди, которые постоянно балансируют на грани голодной смерти. И третья – это те, кто имеет родственников в Китае либо занят в теневой экономике. Верное ли это представление? Если да, то какая группа больше? И если есть много тех, кто балансирует на грани голодной смерти, почему мы видим стабильность режима?

Виталий Кулик: Никто в Северной Корее не отрицает голода 92-93-го года. Сами руководители подчёркивают, что был голод, и много людей умерло. Но то, что мы видим на экране в массе западных программ – это определённый элемент информационной войны между Севером и Югом. Нет голода в самой стране, это видно, что свободно передвигаются туристы. Мы могли остановиться, где мы захотим, заехать в любое село и пообщаться с любым гражданином. Нет такой закрытости и нет голода, как такового. Есть карточки, есть определённые проблемы с продовольствием, но сказать, что там голодная смерть и балансирование на грани выживания – я бы так не сказал, это неправда. Если говорить без наноса информационных войн, то экономика Северной Кореи представляет собой не то, что в Южной Корее – в 40 раз меньше ВВП. Конечно, только 2% пахотных земель можно приспособить к выращиванию риса или других сельскохозяйственных культур. На Юге их 12%. Северная Корея зависима от поставок из Китая, приблизительно 25% граждан имеют отношение к валютным поставкам, в том числе из так называемых «заробитчан» в Китае. 300 тысяч корейцев работает в Манчжурии и имеет возможность послать деньги своим семьям.

Алексей Бобровников: Мы знаем, что граница с Китаем на самом деле очень прозрачна и дырява. И там существует огромный процент контрабанды и теневого рынка. Но очень хотелось бы услышать сейчас мнение Антона Финько насчёт того, как выживает эта страна.

Антон Финько: Важно понять одну очень простую вещь. Голод, который произошёл в 90-е годы, это результат и внутренних проблем страны, и коллапса советской системы. Северокорейская экономика была частью интегрированного восточного народно-хозяйственного комплекса. Нами была привнесена эта модель, затем мы отказались от неё в результате катаклитических изменений и это привело к фатальным последствиям. Например, убийство в Афганистане Наджибуллы и уничтожение его режима – это также было одним из факторов, связанных с этими катаклитическими изменениями, как и голод в Корее. Когда мы говорим об этой системе, важно иметь в виду, что до середины 70-х годов Северная Корея развивалась достаточно динамично и более-менее успешно. Долгое время она опережала по темпам роста Юг. И опыт нашей страны, по сравнению с опытом Китая, свидетельствует о том, что модернизацию такого рода обществ необходимо начинать, исходя из имеющихся ресурсов и имеющегося статус-кво, а не руководствуясь неким абсолютным идеалом, когда мы просто взорвали систему и до сих пор Украина имеет 70% ВВП от уровня 1990-го года.












Copyright © 2002-2012 Киевский центр политических исследований и конфликтологии
Copyright © 2002-2012 Центр эффективной политики

При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна.






bigmir)net TOP 100